В октябре Петербург переходит на своё расписание. Я замечаю это не по календарю, а по тому, что в половине пятого за окном уже вечер, будто кто-то щёлкнул выключателем раньше времени.
Днём ещё бывает сиреневый свет. Не серый, а именно сиреневый, разбавленный водой. Он ложится на стены, на подоконник, на чашку, которую я забыла унести на кухню. И всё в комнате становится чуть-чуть не моим.
Люблю этот момент. И немного не люблю, потому что в нём легко раствориться и ничего не делать, просто смотреть, как по стеклу ползут капли, а если следить за ними долго, начинаешь читать чужие мысли.
Мокрые листья на тротуаре пахнут сильнее, чем выглядят. Я иду по ним и думаю о своих героях, а они молчат, потому что им сейчас не до меня. Ветер с Невы доносит холод, я прячу руки в рукава и ускоряю шаг.
Дома ещё не топят. Батарея холодная, как камень, и я сажусь писать в свитере, в который влезаю только ради этого времени года. Лампа горит одна, компьютер светит в лицо, за окном темно, и в этой темноте текст почему-то звучит честнее. Ничего не отвлекает. Город ушёл под дождь и оставил меня наедине со сценой.
Осенью я пишу медленнее и, кажется, точнее. Летом хочется бежать, весной — начинать, а в октябре можно просто сидеть и перебирать слова, как камешки в кармане.
Потом допишу абзац, пойду на кухню, вскипячу чайник. За окном всё так же темно, только теперь я почему-то рада, что в этом городе темнеет так рано. Больше времени на свет лампы.