Эту строчку знают даже те, кто «Евгения Онегина» в руках не держал. «Любви все возрасты покорны» печатают на магнитах, говорят на свадьбах, и от этого она давно звучит не как Пушкин, а как тост. Я много лет проходила мимо.
А потом перечитала восьмую главу, строфу XXIX и зацепилась за слово. Покорны. То есть любовь у нас тот, кому подчиняются, а возрасты выстроились в очередь и опустили головы. Мне кажется, тут всё наоборот.
Это возраст сдаётся. Приходит любовь, и все твои годы уходят куда-то в коридор, а ты стоишь с дурацким лицом и не знаешь, куда деть руки.
Мне тридцать пять, и я давно не подросток (напоминаю себе об этом чаще, чем хотелось бы). Но сажусь писать сцену признания, и всё, что знала, куда-то девается. Я знаю, как это устроено. Где герой делает шаг, где замолкает, а где читатель перестаёт дышать. Знаю и всё равно не знаю ничего.
Вот это меня и держит. Опыт не помогает. Ни влюблённому, ни автору. Лежит рядом, как черновик предыдущей главы, а начинать всё равно с нуля.
И ещё одно, из-за чего я, наверное, и заупрямилась. Мне иногда говорят, что про любовь интересно читать, пока тебе семнадцать, а дальше несолидно. Спорьте со мной, но как раз дальше и начинается. В семнадцать любовь — гроза: громко, ярко, все сразу всё понимают. А потом ты замечаешь другое. Как человек поправляет на тебе шарф. Как двое едут в метро и молчат, а между ними целая сцена.
Пушкин, глава восьмая, строфа XXIX. Книга стоит на полке, и я время от времени её достаю.